ЧУДО О ЗМИЕ

Written by Ярослав Астахов on . Posted in Стихи в прозе

чудо о змие
 В красном поле святой Георгий,
серебряными латами вооруженный,
с золотою сверх оных веющей епанчей,
имеющий диадему на голове,
едущий на коне серебряном,
на котором седло и сбруя вся золота,
черного змия в подошве щита золотым копьем
поражающий.

Екатерина Великая, Статут Ордена.


– Диктатор, я верю в Сына!

Немыслимые слова эти, сказанные обычным голосом, разнеслись, повторенные эхом пустынно-роскошных зал.

Они оставили звонкой, напряженной тишину меж скошенными столпами солнца.

Диоклетиан догадывался о чем-то подобном.

Хотя и не умел ЗНАТЬ.

Оно ведь было ИНЫМ: среди круговерти лиц амока, страха, ярости… – светящееся ведением Последней Тайны лицо Георгия.

Оно напоминало лик странника, повидавшего столь многие земли и моря, что его душа сделалась – подобно птицам и ветру – далекою от всего. Или – лицо солдата, которому довелось не единожды заглянуть в белесый и острый, как пламя, зрачок Медузы.

Да, именно такие лица были у БЛИЖНИХ. То есть у последователей Распятого, которых Диоклетиан жёг.

Или, как почиталось оно изысканней, – посылал их в Амфитеатр. На плоскую и открытую алчным взорам его арену. Чтобы одни, раздразненные солнцем и голодом, звери – терзали их… а другие, смеющиеся с высоких ступеней выщербленного камня – видели.

Диоклетиан снисходил и сам до присутствия на кровавых играх. Пусть видят: в известном смысле и он – плоть от плоти веселой своей толпы! Пусть понимает его народ или, точнее говоря, пускай думает, будто бы понимает.

На самом деле отнюдь не запахи крови и внутренностей, волочащихся в песке, учащали удары сердца правителя.

Рассказывали: наблюдая агонию нового тела, Диоклетиан подавался вперед и страстно шептал:

– А! Ага… Тебя не защитил Распятый!..

То ликовало языческое сердце: Властен – твой Жалкий-Благостный – там, в ночи. В катакомбах… А здесь, под пылающим солнцем, Я властен – Диоклетиан Сильный!

…Движением, отшлифованным годами царствования, он повернул голову к восходящему по ступеням:

– Раб, у которого нет, и никогда не будет ничего своего – верит в Сына. Возможно, что и солдат, у которого меч, но которого могут убить, покуда возьмет он мечом свое, тоже, может быть, верит в Сына… Но трибун, у которого римская власть посылать за себя на смерть… Впрочем, ладно! Так веришь ли ты еще в Сына… СТРАТЕГ Георгий?

Но ловко помещенное в речь обещание возвышения не подействовало. Георгий молчал. И даже он, вероятно, не слышал этих уверенно… слишком уверенно сказанных ему слов.

Он смотрел – спокойно, как-то по-нездешнему бережно – в сузившиеся глаза диктатора.

И вот они перестали быть колко-смеющимися, диктаторовы глаза.

И Диоклетиан отвел их… Как зверь, который повстречался взглядом, случайно, со взглядом неба.

И Диоклетиан подивился тому, что он – он! – смутился чего-то. И удивление это было тем большим, что он не понял, чего же именно. И, защищаясь от этого непонятного, диктатор поспешил принять вид, как будто бы всего лишь увлеченно разглядывает, осклабившись, наготу наложницы.

Но изменился голос его, когда он сказал:

– Если ты… действительно веришь в Сына… – тогда зачем ты пришел и открылся мне в этом, самоубийца?

И в этот миг – отворился, как двери от внезапного ветра, Диоклетиан истинный. Не рожденный еще. Не известный ни миру, ни самому себе. И сразу же перестал быть, явленный лишь на миг.

…за который Георгий успел промолвить:

– Затем, что люблю, диктатор.

Но вышняя волна отошла, оставляя Георгию только резкий, визгливый смех. Диоклетиан хохотал, опрокидываясь на ложе, трясясь и всхрипывая. И рядом заливалась его наложница – яростно, исполняя долг. А над головой безмятежным, отчетливо отражающим всякий звук эхом смеялись своды.

И мраморные оскалы химер, подпирающих основания сводов, казались влажны.

То было привычкой власти: скрывать испуг, внезапное замешательство, рождающееся в душе от встречи ее с неведомым – щитом смеха. И вот привычка сработала. Она уже давно как впиталась у диктатора в плоть и кровь, и вряд ли бы Диоклетиан сумел вспомнить, когда он рассмеялся в последний раз – радостному или смешному.

– Знаю я, что ты упорствуешь в злодеянии, – произнес, когда беспомощно иссяк хохот, побежденный давлением тишины, Георгий. – Но только что же мне делать, когда… я люблю тебя? Сильнее целости своего тела. И – больше моей жизни, мой ближний! И как я посмотрю в глаза тебе, ввергнутому, – с небес? Предчувствуешь ли ты, что тебе суждено гореть – во огне нескончаемом и бездонном? Моя душа разорвется… Да, знаю: словами не взять тебя! Спроси же тогда меня раскаленным железом и я отвечу тебе – любовью. Даст Бог! Или крестом или зверем – чем хочешь – спроси меня. И я отвечу тебе…

Слезы выступили, сверкнув, на глазах трибуна.

То протянула его душа вдруг руки – сквозь мир – своему, душе. Прозрев сквозь всяческие преграды выморочность, песчанность, неважность всего земного…

– Взять его! – прохрипел, отшатнувшись и вздрагивая, Диоклетиан. – Взять!.. изменника и предателя… и лжеца… немедленно!..

Диоклетиан хрипел… потому что как будто бы Чьей-то рукою, незримой, сдавило грудь… Потому, что клубящийся змий сердца его был ранен и Всадник – стучался в сердце!

*  *  *

…Он очнулся. На стертых ступенях, свалившийся, алел плащ. Тяжеловооруженные молчаливые стражники, видимо, только что увели Георгия.

Непонятная мысль задрожала: вся жизнь – среди эха зал?..

– Но ты заставишь его, – прошептала наложница, помня, что было должно, чтобы никто не застал Диоклетиана в раздумии… странном – в подобный миг.

Болевая улыбка прошла по его губам, стиснутым:

– Не заставлю.

Диоклетиан встал с ложа и медленно сошел по ступеням, перешагнув плащ. И замер на последней ступени. И произнес, обратясь в пространство, пронизанное колоннами и лучами:

– Распятый… ведь был заколот копьем, предназначенно метившим в сердце, уже – на своем кресте. Так почему же Кайафа, владыка синедриона, его боялся? Что заставляло врагов его опасаться, что прах – превозможет смерть? Ведь если это был прах… Я не знаю, но что-то во мне… Георгий…

Диоклетиан умолк и направился, сквозь столпы, воздвигнутые послеполуденным солнцем, падающим из окон, к зеркалу. И темная зеркальная медь отражала то его тогу, как смутное световое пятно, то тьму. И он дошел и застыл, упираясь остановившимся взглядом – в пространство меди.

И так стоял и смотрел – быть может, первый раз от рожденья – в свои глаза.

И произнес ли в душе слова, которые уже были сказаны ему святым:

– «Диктатор, я верю в Сына»?

февраль, 1999

© Ярослав Астахов


Послесловие основателя сайта

Христос говорил Апостолам: «Труждающийся достоин пропитания своего» (Мф 10:10). Читатель, если ты благодарен Автору за прочитанное тобой только что — ты можешь выразить свою благодарность перечислением какой-либо денежной суммы на его счет: 41001470897378 (п/с Яндекс.Деньги). Тогда и Автор перечислит часть этой суммы мне, основателю и админу этого сайта, и сайт будет продолжать существование и ты сможешь читать всё новые тексты Автора. Заранее благодарен!

Понравилось произведение? Расскажи друзьям

Trackback from your site.

Comments (1)

  • Fubrerclerlog

    |

    Классный рассказ спасибо мне очень понравился

    Reply

Leave a comment

ЗАПОЛНИТЕ КАПЧУ. ПОДТВЕРДИТЕ, ЧТО ВЫ НЕ РОБОТ!

*